absolutely__no

absolutely__no @ 2007-01-02T04:18:00

2007-01-02T01:18:39Z

Один из видов человеческой деятельности - наследование - все никак не дается мне.

Человек не должен быть настолько бездарен в приобретении материальных благ, но увы - это именно обо мне. Старшее поколение, бездетные тетушки и двоюродные бабушки ушли, а их квадратные метры и сберкнижки не взволновали мой разум и не навели меня на мысль о том, что какая-то часть этих благ может принадлежать мне. Дедушкина квартира в центре Пензы и бабушкина хрущовка в зарослях малины, дача другого дедушки и квартира другой бабушки, две квартиры бездетных тетушек и дядюшек, питавших к нам нежные чувства, остались в моей памяти, но не в сердце. Мне не достались даже такие курьезные объекты, как доля в квартире, где я выросла и акции Газпрома, купленные на мой ваучер. Недавно мой организм вспомнил о том, что я Дева, и самостоятельно пересчитал эти акции на сегодняшний курс. На цифре "двадцать тысяч долларов" я себя высекла и решила, что мое сердце имеет право быть взволнованным только из-за детей и сексапильных мужчин. Акции Газпрома были сосланы в Гуантанамо моей памяти, разместившись между воспоминанием о том, как я заигралась на улице и описалась на лестничной площадке, не добежав до квартиры, и о том, как я, поссорившись, приперлась без приглашения мириться к моей подруге Нинке и меня чморили весь вечер. В общем, я о них забыла. Ну почти. Первые признаки Альцгеймера излечат меня окончательно.

Мне не достался даже такие политически сомнительный объект наследования, как пожелтевшие бумаги о чем-то важном, с тонко вычерченным картами земельных наделов и убористым текстом. Оказывается, бабушка показала их только мне, в начале 80-х у нее не было возможности и желания козырять этими бумагами направо и налево. Даже моя мама не знала о них. И эти бумаги мне тоже не достались. Было бы забавно их почитать, но где их теперь отыщешь.

Однажды, спустя три года после смерти бабушки, мне позвонил из Оренбурга папа и велел срочно подъехать и забрать маленькую коробочку у приехавшей в командировку его сослуживицы. На улице был лютый мороз, денег не было, сапоги дышали на ладан, а через две недели нужно было сдать систему по диагностике гепатитов. Любимый мужчина поддержал общее настроение и по телефону в философском тоне предложил нам, для нашего же блага, некоторое время пожить отдельно. Оцнив ситуацию, я обнаружила, что не могу даже качественно покончить с собой, бросившись с крыши общежития - ветер сразу сбил бы меня с ног, и, не дав кинуться вниз, убил бы о стену соседнего корпуса или закинул бы в окно к жившим там педиатрам. Все остальные способы, кроме поедания зеленой колбасы из универмага Тропарево, были ненадежны, и я потащилась в гостиницу, забирать маленькую коробочку.

Около метро Тульская меня ждал очень высокий и очень худой мужчина, компьютерщик, которого я познала с помощью электронов. Из всей полусотни нестриженых программистов-социопатов, общавшихся в нашей электронной конференции, он один производил вменяемое впечатление. Поговорив с ним по телефону, я подумала, что сапоги скользкие, а одной скучно. В результате он промерз до костей, дожидаясь меня у метро Тульская, после этого мы еще раз промерзли в трамвае, разговор не получался, да мне было и не надо, кое-как мы добрались до гостиницы, забрали коробочку, отвезли ее ко мне домой и открыли. Я ахнула.

В коробочке лежало бабушкино наследство. Не знаю, каким чудом уцелели эти четыре чашечки из тонкого фарфора, четыре блюдца и четыре крохотные тарелочки. Этот сервиз подарили бабушке после войны за ударный труд на велосипедном заводе. Этот велосипедный завод был у нас вечным объектом для шуток, поскольку анекдот "что бы мы ни собирали - получается танк" был именно про него. Думаю, что этот маленький сервиз был единственным, что унесла с собой бабушка из дома, когда преданный сын дядя Боря выгнал ее жить в подъезд. Теперь этот сервиз лежал передо мной в коробочке. Одна тарелочка была разбита пополам и аккуратно склеена. Я очень благодарна человеку, который ее склеил.

Немного позже, по телефону, папа рассказал мне, как достал по блату польский обеденный сервиз на 20 персон и он был так прекрасен, что папа решил подарить его своей дочери, моей сестре. Второго сервиза достать не удалось. Для равновесия папа прислал мне бабушкины чашечки и тарелочки. Сияющий польский уродец во главе с огромной супницей был немедленно изгнан в Гуантанамо, поскольку сравнивать бабушкин сервиз с новым польским монстром я не стала бы даже в бреду.

Четыре чашечки, блюдца и четыре тарелочки бережно хранятся у меня в кухонном шкафчике. Через девять месяцев после отмороженных ног на метро Тульская мы поженились с компьютерщиком-социопатом. У нас родилось двое детей, и я надеюсь, что у нас хватит сил не остановиться. Наверное, я не буду покупать польский сервиз, а просто отдам каждой из дочерей частичку этого бабушкиного благословения. На счастье.

Производитель фарфора не опознан. Бабушка говорила: "Сервиз хороший, трофейный".

absolutely__no @ 2006-10-28T05:10:00

2006-10-28T01:10:32Z

Пенза осталась в моей памяти земным раем. В Пензе жила бабушка.

Бабуля жила в деревянном двухэтажном бараке на улице Воровского, на втором этаже. Помню, на второй этаж вела широкая деревянная лестница, и мы, многочисленные живущие в бараке дети, целый день носились по этой лестнице с жутким топотом и визгом. Двери ни у кого не закрывались, зачем? Все было нараспашку, можно было забежать, хватануть кусок хлеба с молоком или яблоко и бежать играть дальше. Потом бабушкин барак расселили, и ей дали шикарную двухкомнатную квартиру со всеми удобствами в современном доме (сейчас любой риэлтер бы четко уточнил: "хрущеба"), на первом этаже. Я никогда не думала, что жизнь на первом этаже так прекрасна. С утра я вскакивала пораньше и перелезала через перила балкона. Бабушкин дом отделяли от дороги густые заросли малины. Если проснуться раньше всех, то можно было обобрать эти кусты, и вкусной красной абсолютно ничьей малины получалось очень много.

Бабушкина сестра Мария Григорьевна жила в бараке недалеко от железнодорожной станции. У них был (и есть) очень хороший барак, кирпичный, добротно построенный, с высокими потолками, только без удобств. Со временем этот недостаток ликвидировали, в доме появился теплый туалет, пристроили ванную комнату, провели газ. И бывший барак стал достойным жильем, которое и сейчас не нуждается в сносе. Семья бабушки Маши и дедушки Пети была какой-то удивительно дружной, теплой, сплоченной. У них всегда было уютно, вкусно и весело. Летом бабушка Маша и дядя Петя, взяв с собой обеих дочерей, то и дело отправлялись по грибы-по ягоды, приносили огромные рюкзаки даров леса и засушивали их, мариновали и солили. Как только подходило время очередных овощей и фруктов, бабушка Маша принималась заготавливать на зиму банки с вареньями и соленьями. Теперь я понимаю, что все это было не от хорошей жизни, бабушка и дедушка были простыми рабочими, и грибы и домашние заготовки позволяли провести зиму в сытости и разнообразии с минимальными затратами. Но в те времена, плохо различая бедных и богатых (немудрено - мне не приходилось видеть богатых людей, их в нашем окружении просто не было), я завидовала тому, как весело и дружно все получается у бабушкимашиной семьи.

Впрочем, и мы с бабушкой жили-не горевали. У бабушки была маленькая кладовочка, а там - сокровищница. Ее многочисленные простенькие ситцевые платья, юбки, кофточки, которые она никогда не выбрасывала, содержались там в чистоте и порядке. И мне можно было вытащить их и примерять как хочется. Некоторые платья можно было даже резать. А на полу кладовки были сложены огромные подшивки журнала Юность и каких-то еще альманахов, дивно пахнущих старой полуистлевшей бумагой (почему так не пахнут современные книги, даже если их читать много раз?). Эти подшивки можно было читать без всякого контроля со стороны бабушки. Бабушка считала, что если ребенок наряжается в занавески, простыни, ее платья, и читает старые альманахи, иногда сбегая во двор поиграть с подружками - значит, так все и должно быть. Я была первой внучкой у моей бабушки Вали, вырастившей двоих сыновей. И, кажется, я ей нравилась.

Я почти уверена, что, если бы сейчас какой-нибудь волшебник перенес меня в ту бабушкину квартиру, я перелезла бы через балконные перила, пробралась сквозь малину, и без запиночки направилась бы дворами к гастроному. Помню каждую щербиночку на асфальте по дороге в гастроном.

Бабушка была большим педантом во всем, что касалось закупки продуктов. Родившись в 20-х годах, честно пройдя сквозь все испытания, которые достались на долю ее поколения, она всегда держала в доме 40 коробков спичек, мешок соли и 5-килограммовые мешки с крупами. Однажды я случайно открыла какой-то ящик, запрятанный далеко в шкафах, и оттуда посыпались коробки со спичками. Они засыпали весь стол, просыпались на пол, я лихорадочно собирала их и спрашивала:
- Бабушка, что это? Зачем столько спичек?
Бабушка отвечала ласково и попросту, без малейшего пафоса:
- Это спички, Светочка. Вдруг война, так чтобы спички были. В доме надо чтобы всегда были соль, спички и крупа.
Бабушка жила на свою скромную 60-рублевую пенсию, а летом на ту же пенсию кормила еще и меня. По субботам мы ходили в гастроном, там в деревянном сарайчике под навесом, пристроенном к магазину сбоку, продавали сливочное масло по записи. Надо было прийти, записать номер на руке, простоять 2-3 часа, потом привозили масло, очередь оживлялась и очень быстро, буквально за час-полтора, по пачке в одни руки, масло распродавали. Так было каждую неделю.

Однажды, когда мы честно с номерками на ладонях отстояли положенное время и дождались прихода продавщицы и грузчика с маслом, бабушка вздохнула и сказала:
- Пойдем, Светуля. Не будем сегодня брать. Крестьянское привезли, дорого.

К счастью, крестьянское привозили нечасто. Нам приходилось экономить.

После субботней очереди, с двумя пачками масла в сумке мы заходили в сам гастроном, огромный, полупустой и прохладный. Бабушка покупала мне две конфеты "Красный Мак" каждую субботу. Иногда я просила леденцов - их на ту же сумму получалось гораздо больше. Леденцы леденцами, но я до сих пор не могу спокойно смотреть на конфеты "Красный Мак". Мне кажется, что каждая из них приходит ко мне из бабушкиных рук.

Бабуля никогда не рассказывала мне о том, что ей пришлось пережить. О ее прошлом я могла только догадываться по старым немногочисленным фотографиям, где бабушка обучала безграмотных, высаживалась куда-то трудовым десантом, вкалывала на заводе, по ее медалям и партбилету, датированному еще довоенным временем.

Позже папа рассказал мне, что бабуля - старшая из трех сестер Новиковых. Мужчин из их семьи выкосило в гражданскую и вторую мировую войну. Когда-то я читала нашу родословную, которая, к сожалению, затерялась со временем, и была потрясена тем, как много мужчин ушли, не успев даже оставить детей. Как нелепо их поубивала какая-то злая сила, ради чего? Впрочем, не только война прошлась по Новиковым. Средняя сестра из трех, Роза, вышла замуж за красивого грузинского парня, по сумасшедшей любви, и уехала с ним в Тифлис, к общей зависти и радости. парень был грузинским князем. Так Роза и осталась в Тифлисе, окруженная мужем и его многочисленной обеспеченной родней, родившая двух чудесных дочек. Там ее и похоронили после того, как горячий князь, приревновав Розу к другому мужчине, зарезал ее. Девочки остались на попечении грузинских родственников, души в них не чаявших. Дело князя удалось замять. Так оборвалась ниточка, ведущая к бабушкинам грузинским племянницам. Больше оттуда ничего не слышали.

Второй бабушкиной болью был ее муж, мой дед. От бабушки я слышала о нем только однажды. Она обмолвилась:
- А у деда в голове никогда порядка не было. Зато время ему досталось подходящее для похождений. Сегодня вышел за хлебом, завтра гляньте-ка, едет в поезде во Владивосток и на гармошке играет.

Думаю, что семейная жизнь деда и бабушки была очень непростой и трагической. Во всяком случае, бабушка решилась на первого ребенка только через много лет, после войны, когда ей было без малого 40, и родила моего отца, а спустя три года родила второго сына, Борьку. Появление сыновей не очень впечатлило деда, он по-прежнему гулял сам по себе, но бабушка была ветераном труда и старательно поднимала сыновей в одиночку, пока дед исчезал в неизвестном направлении, или менял работу каждые полгода, или съезжал из дома "на пасеку", в конце концов оставшись там насовсем. Я видела деда только однажды, в тот год, когда поступила в медучилище. Напуганный нагрянувшей старостью дед женился на незнакомой нам старушке, пять лет ухаживал за ней после инсульта, стирал постельное белье руками, выносил горшки, лечил ей пролежни, и, думаю, очень скрасил старушке последние годы жизни. Так ему досталась скромная квартирка в центре Пензы, куда мы с отцом заглянули на чашку чая. Дед чувствовал себя очень скованно, налил нам чаю, заглянул в сахарницу и достал для каждого по паре кусочков сахару. Подарил мне 25 рублей. Совсем немаленькие тогда деньги. Хотел подарить еще, посуетился около ящика, посмотрел виновато, долго колебался, но добавлять не стал. Смущенно пообещал, что квартира достанется Светочке, если он еще на ком-нибудь не обженится. Папа сидел как будто застывший, как будто чего-то ждал от своего отца - не денег, не подарков, не завещания. Через час папа замороженно сказал, что нам пора, и мы ушли. Дед суетливо провожал нас, улыбался, старался поймать папин взгляд, но папа был как будто стеклянный. Теперь, спустя 19 лет, я понимаю, что папа ждал и не дождался от деда каких-то важных человеческих слов. Может быть, без пафоса, слов "Я рад". Или слова "сын". Или вопроса "Как ты?". Ждал и не дождался. Больше мы дедушку не видели. Он нас не искал, а отец по некоторым причинам был слишком занят, чтобы продолжать эти мучения.

Самым горьким куском бабушкиного пирога был младший ее сын, дядя Боря. Более непохожих людей, чем мой отец и его младший брат, я никогда в жизни не видела. В то время, как папа поступил в Казанский университет на физмат и пробивался как мог, дядя Боря лелеял свою творческую художественную натуру и сидел на шее у бабушки. Со временем ситуация становилась все более тяжелой и угрожающей. Дядя Боря творчески попивал, закатывал истерики, не работал и был одержим маниакальной идеей разменять бабушкину квартиру на две отдельные. Размен никак не получался, никто не хотел менять две однокомнатные квартиры на двухкомнатную квартиру в пятиэтажке. Дядя Боря сыпал соль в щи, кричал на бабушку, рвал постельное белье и писал на нем углем

ИЩИ ОБМЕН

Бабушка никому не рассказывала об этом. Дядя Боря был ее сыном.

Теперь, повзрослев и начав кое-что понимать, я предполагаю, что дядя Боря был не шизиком и не алкоголиком (на какового он никогда не тянул), а был он обычнейшим гомосексуалистом, загнанным в состояние истерии необходимостью скрываться. Он считался тунеядцем, у него не было особых денег, не было жилья, чтобы как-то устраивать свою личную жизнь, и не было ни одного факта, свидетельствующего о том, что он нормален. Дядя Боря был уверен, что он выродок - и вел себя как выродок.

Однажды зимой папе позвонила бабушка Мария Григорьевна, бабулина сестра, и сдавленно попросила срочно, срочно-срочно приехать. Папа приехал. Бабушка Маша рассказала ему все как есть. Поехав навестить бабушку, она нашла ее живущей в подъезде около батареи. Дядя Боря выгнал ее из дома, за неспособность найти размен и просто за то, что надоела. Бабушка стыдилась кому-то рассказывать, поэтому жила в подъезде, пока соседи не позвонили ее сестре. Сестра сразу же приехала, забрала бабулю, и позвонила моему отцу в Оренбург. Папа взял два билета до Оренбурга, для себя и бабушки. Выкрал ружье у близкого человека из сейфа и поехал навестить брата. Господь уберег его. Не дядю Борю уберег, а моего отца, два дня караулившего своего младшего брата с одной только ясной мыслью - убить. Дядя Боря скрывался, пока папа с бабулей не уехали в Оренбург, где бабушка прожила на руках у папы еще три года, пока не умерла под телевизионные звуки выстрелов у Белого дома, когда случился очередной путч и стало окончательно ясно, что коммунистическая партия объявлена вне закона и бабушкин партбилет ничего не значит.

Когда я прилетела на бабушкины похороны в Оренбург, я не смогла выйти из самолета. Меня вынес казах, сидевший рядом со мной. Оказывается, в очереди за билетами, с посмертной телеграммой в руках, а потом в стылом отстойнике в Домодедово я заболела пневмонией. Мы с папой лежали в одной комнате, он в шоке после похорон, а я в бреду, нас обоих кололи какими-то лекаствами и акупунктурой, в Оренбурге было почему-то очень холодно и ветрено, так холодно и ветрено, что было совершенно невозможно поехать на бабушкину могилу. Я так ни разу и не видела бабулину могилу. Наверное, мне поэтому до сих пор кажется, что бабушка - в Пензе. Ждет меня в своей квартирке на первом этаже, чтобы я приехала, к своей любимой малине, платьям из кладовочки и альманахам. Пока в гастрономах есть конфеты "Красный Мак" - мне нетрудно в это верить.

absolutely__no @ 2006-02-05T01:56:00

2006-02-04T22:56:20Z

Поезд отшипел свое и потихоньку тронулся. Несколько шагов вслед за ее окном. Последний взгляд, взмах рукой. Пиши... я напишу. Звони... я позвоню. Внутри пылало предчувствие. "Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу..." Резко ударил в нос вокзальный запах. Загомонили люди, вокзальное радио объявило о чем-то важном. Она уехала. Жизнь продолжалась.

Непрошеная, любовь к этой женщине выросла тогда, когда не было ни времени, ни сил, ни денег, ни свободы. Случайное знакомство на двоюродном заседании. Два несвободных человека позволили себе поговорить о парадигмах. Без флирта и подтекста, без намеков и фривольностей - два несвободных усталых человека пили кофе и делились сначала служебным, потом забавным, а потом и личным. А потом было то, что впервые встревожило, заставило понять, как она хрупка и беззащитна. У нее оказалось не очень здоровое сердце. Как странно иногда случается - женщина не свободна, но одинока. Невыносимо было осознавать, что она осталась наедине со своим израненным сердцем. Две электрички, 150 километров, уютный санаторий, ее повеселевший голос, старая дворянская усадьба, мост через ручей, и опять - служебное, забавное, личное. Забытое ощущение собеседника, который всегда "впопад". Две электрички, 150 километров, первая прогулка в тишине. Два несвободных человека, которым есть о чем помолчать. Когда же он пробежал, этот электрический разряд, после которого все стало так непросто?

Главное - сохранять лицо. Взять ее статью, вдумчиво читать (руки не дрожат! не дрожат руки! ну и что, что она рядом, заглядывает через плечо и беспокойно интересуется: "ну как?"), обсуждать из последних сил. Незаметно смотреть, как она двигается. Слушать мелодию ее голоса, отключившись от содержания. Запретить себе думать о том, кто приедет и привезет авоську яблок ей, несвободной. Гулять молча. Когда она чем-то увлечена, то в разговоре тихонько берет за руку собеседника. Не отключаться. Стиснуть зубы. Не думать. Не хотеть. Не мечтать. Не вожделеть.

"Мне нравится, что Вы больны не мной..."

Сколько там оставалось от ее командировки? Считанные дни. Ей подлечили сердце, и стало возможно увезти ее за город, вырвать из полубольничного-полутюремного режима. Гидрометеоцентр до сих пор в заблуждении, отчего в тот день была буря, с поваленными деревьями и чудовищной грозой. Это оттого, что под козырьком летней кухни стояли два усталых несвободных человека, у которых осталось всего несколько дней на все - разговоры и молчание, статьи и диссертации, на негулянье под луной и солнце не у нас над головами. На стиснутые зубы и приказ: не мечтать.

Только она. Единственная в мире. Смогла, стоя под козырьком летней кухни, под раскатами грома и стеной ливня, протянуть руку и сказать без кокетства и фальши:
- Мне кажется, что мы больше не должны молчать об этом.

Яркие обрывки тех дней в памяти. Железную циничную женщину, вероятно, смыло ливнем. Она таяла в руках и доверялась так безоглядно, что хотелось умереть от счастья. Она касалась кончиками пальцев так нежно, как это не удавалось никому и никогда. Стонала и пылала, впадала в забытье и заставляла терять сознание. Смотрела в глаза так, что невозможно было отвести взгляд, и только одна мысль: "люблю, люблю, люблю..." выживала в буре чувств.

Она, единственная в мире, не пиналась и не вертелась во сне, не тянула одеяло на себя. С ней можно было спать обнявшись, без глухого раздражения и намека на несвободу. Было время на любовь и разговоры, не было времени даже на завтрак, обед и ужин.

Два усталых несвободных человека приросли друг к другу. Сроднясь в земле,сплетясь ветвями... Открылась невозможная, убийственная правда. Эти люди любили друг друга. Они должны были вместе засыпать и просыпаться, говорить и молчать, смеяться и грустить в унисон. Им не нужны были выяснения отношений, они чувствовали друг друга даже на расстояньи. Им нечего было делить, они были половинкой целого.

Командировочное, билет, паспорт, ключи. Она должна была уехать. Наверное, навсегда. В этом городе осталось три миллиона женщин. Как неправедливо. Три миллиона женщин. И она, единственная - в вагоне. Поезд отшипел свое и потихоньку тронулся. Несколько шагов вслед за ее окном. Последний взгляд, взмах рукой. Пиши... я напишу. Звони... я позвоню. Уехала навсегда. Женщина, единственная в мире. Женщина, которую я любила. Женщина, заставившая рухнуть все мои бастионы и запреты, уничтожившая глиняные "хорошо" и "плохо". Давшая мне понять, как прекрасны женщин в любви. Не так, как с мужчинами. Не лучше и не хуже. По-другому, как Инь и Инь.

1993-2006гг.

absolutely__no @ 2004-03-05T00:39:00

2006-01-12T21:39:44Z

- Ты помнишь, как когда-то давно, в детстве?...

- Помню о том, что был когда-то мальчик Костя, любивший меня искренне и ярко. Однажды за мной в садик пришел папа и сказал, что мне купили новую взрослую кровать. Папа пришел за мной прямо с новеньким полосатым матрасом, и Костя ушел с нами в раздевалку. Он сидел на соседней скамеечке и смотрел на моего папу и мой новый полосатый матрас во все глаза. Он почти всегда молчал и только смотрел, чудно и внимательно. А куда этот мальчик делся потом, я не помню.

- А помнишь - в школе?...

- А в школе было как-то совсем пусто и бесприютно. Но для того, чтобы поддерживать репутацию на общешкольном уровне, приходилось выдумывать себе несуществующих ухажеров. Обсуждать с подружками их внешность и оценки, заморочки родителей своих выдуманных кавалеров. Приходилось придумывать диалоги во время придуманных свиданий, отвечать на вопросы подружек: "А ты что? А он что?" Подружки дико завидовали - у меня были самые красивые, самые романтичные отношения с ухажерами, самые интересные прогулки и диалоги. А на самом деле не было никого и ничего кроме фантазии и горячего желания казаться не хуже остальных.

- А тот хитрый трюк с равнодушным окликом?

- Бррр... чрезвычайно простой и эффективный метод. Окликнуть девочку, окинуть ее равнодушным взглядом и, ничего не добавив, уйти. Полшколы попалось на трюк этого мерзавца, пока девчонки не разоткровенничались в физкультурной раздевалке. Оказалось, что почти каждая чувствовала себя влюбленной после этого подобия закинутой удочки. Помню чувство моментального облегчения, когда оказалось, что все это - дешевый трюк.

- А помнишь, розовая мужская сорочка на закате?

- Ни до, ни после того я не видела розовой мужской сорочки, которая не вызвала бы у меня тошноту. А он носил такую, и мне нравилось. У меня болел зуб. Он посмотрел мне в глаза и кивнул на дверь: "Если к стоматологу - то отпущу. Но только к стоматологу, без всяких анальгинов". Как он понял? А потом после занятий я пристала к нему как банный лист, и мы разбирались в принципе и конструкции аппарата Илизарова, и он так увлекся, ему так нравилось, что в этом болоте его предметом кто-то интересуется. А потом была весна, я мыла окно в процедурном, а он стоял на крыльце в своей наивной розовой сорочке, а я стояла у окна и была счастлива тем, что он счастлив. Не было хирургического заболевания и метода, который мы не разобрали бы. Закончились наши посиделки после занятий. После инфаркта он женился по любви на какой-то совсем молодой женщине, а мне передавал приветы через преподавательницу, с которой мы перезванивались. Он помнил девочку, которая была влюблена в него и хирургию. А я тогда поняла, что даже розовая мужская сорочка перестает быть нелепой, когда она надета на любимого человека.

- Букет цветов в дверной ручке...

- Сначала ведь был не букет. Сначала я стояла в дверях перевязочной и не могла на него насмотреться. Он вдруг изменился в лице и очень неуверенно сказал: "Знаешь, я за сорок лет не видел еще, чтобы девушка стояла и просто смотрела на меня... ТАК... Я очень хочу тебя увидеть еще, но где и как?" А дальше была моя неуверенность, бесконечные вопросы, на которые у него не было ответов... А потом я опоздала домой, на целых два с половиной часа, а он ждал под дверью, а когда ушел - оставил букет желтых цветов в дверной ручке. А потом я уехала. Тогда я поняла, что самое прекрасное в жизни - то, что не сбылось.

- Помнишь, как было жестоко и страшно?

- Но ведь сначала было прекрасно. Впервые услышав по телефону его голос, я поняла, что он - необыкновенный. Когда-то я опоздала на лекцию и Захарченко наорал на меня, и я вышла в слезах, и поняла, что единственное, что может спасти смертельно раненого кота - тот голос в телефонной трубке. И я позвонила ему из автомата, с каким-то глупым вопросом или уточнением, и через минуту я уже улыбалась и слезы высохли. А потом я видела его каждую неделю. И я была рада, что у него так много учеников, и я - одна из них. Однажды много месяцев спустя мы шли к метро, а на небе было столько звезд, и вдруг он оказался близко-близко и посмотрел мне в глаза. И после этой ночи я поняла, что главное - не глубоко и часто, а глаза в глаза, и самое прекрасное - отдыхая, гладить друг другу руки кончиками пальцев и слушать, как успокаивается сердце. А жестоко и страшно - было потом. И знаешь, беды забываются, а глаза - никогда.

- А помнишь утро после Нового года?

- Конечно, помню. Он проводил меня до дома, но я не могла выгнать его на мороз. И подступиться к нему я боялась. Постелила ему на соседней кровати. Укладываясь спать после бессонной новогодней ночи, он смущенно сказал: "Знаешь, а ведь я храплю". И тогда я, зажмурившись от страха и собственной смелости, сказала: "Храпи, пожалуйста, погромче. Я же должна привыкнуть к твоему храпу". После этого я уснула, а он, по-моему, нет. И ни разу за несколько лет я не слышала, как он храпит. Тогда я поняла, что счастье во всем, даже в том, что мужчина храпит, а женщина его не слышит.

- Он превратился в маленькую сияющую точку...

- Он не сразу превратился в точку. Любовь невозможно так сразу взять и вычеркнуть из жизни. Помнишь, я плакала по ночам в подушку, стараясь, чтобы тот, кто рядом, этого не слышал? Помнишь, как два года я не включала музыку - в каждой ноте был он, и это было больно, больно, больно... Помнишь, как я входила в лифт и слышала тень его запаха? Как будто назло этому миру, в которой случается такая несправедливость, я вдруг стала набирать вес. С этим нельзя было бороться, с этим надо было жить. Помнишь, как однажды под шум моря мне на веранде приснился сон, где он - смеющиеся глаза, морщинки, любимые залысины на лбу - стал превращаться в маленькую светящуюся точку? Тогда я поняла, что он отпустил меня. И потом оставалось подождать, пока придет весна, и она пришла, и опять что-то запело глубоко внутри, и печаль, даже моя печаль стала светла. И теперь я поняла, что действительно - впервые за столько лет пришла весна.

5 марта 2004-го года

absolutely__no @ 2004-02-17T00:38:00

2006-01-12T21:38:50Z

Имена и характерные детали, пожалуй, скрою.

Тридцать лет, родители, одиночество. Работа, дом. Надежда увидеть алые паруса сменилась тихим отчаянием.
Тридцать лет, семья, беспокойное хозяйство. Твердая уверенность в том, что "в тридцать лет жизнь только начинается".

- Только не ругай меня. Я подумала - ну что может случиться плохого, если я пойду к гадалке? Я пойду к ней, она наговорит глупостей, я дам ей денег, и все. Ничего же страшного.
- Ну хорошо. Ты пошла к ней. И...?
- Ты представляешь, она рассказала мне все-все. И про маму, и про тетю, и про всех. И еще она сказала, что над всеми нами висит родовое проклятье, которое нужно снять. Это занимает всего-навсего от трех до семи сеансов. Каждый сеанс - пять тысяч рублей. Ты знаешь, она сказала, что если его не снять, то порча пойдет по всей нашей женской линии. Я решила снять.
- Ох... ну ты даешь, матушка. Ты уже сделала это?
- Да! Такая удача - мы уложились всего в четыре сеанса. А потом она рассказала, что я встречу мужчину, и мы полюбим друг друга, и у нас будет семья и дети, ты представляешь - семья и дети!!!
Глаза горят, сама готова тотчас встрепенуться и бежать куда-то, навстречу своим алым парусам. Ну как тут объяснишь про шарлатанов и мошенников? Она захотела жить, неужели это не стоило потраченных денег?
- Хорошо. Ты сняла родовое проклятье. Хорошо. Самой-то полегчало?
- Ннууу... ты знаешь... вообще-то я подумала-подумала... и пошла потом к другой гадалке.
- Мммм... ну ты взрослая уже девочка, не мне тебя учить, куда тратить три твоих зарплаты.
- Ага. Я, знаешь, была так рада, но внутри был такой гадкий червячок. А вдруг просто облапошили? И я пошла к другой гадалке. И знаешь что? Эта гадалка рассказала мне про то, как я встречу того же мужчину, и про семью, и про детей! И еще она сказала, что на мне было родовое проклятье, но оно уже вовремя снято, и это я правильно сделала, что его сняла.
(ну что ей на это сказать???)
- Скажи, разве такое может быть? Ведь этого не может быть! Нас учили, что этого не бывает. Откуда она все знает? Как они это делают? Может быть, есть что-то еще, что скрыто от наших глаз? Что же делать? Ты не знаешь, что можно почитать, чтобы узнать об этом побольше?

(ой-ой, кажется, она хочет, чтобы ей посоветовали какой-нибудь оккультный учебник - ну что с ней теперь делать? ведь будет искать, пока не найдет...)

- Знаешь что! Кажется, я знаю, что тебе нужно. Пока сядь, успокойся и почитай Лукьяненко.
- А кто это?
- Писатель такой. Как раз о том, что тебя волнует - есть ли ~~жизнь на Марсе~~ иная жизнь, и как это может выглядеть. Там была такая девушка... с воронкой над головой... Короче, просто сядь и прочитай. Ночные Дозоры, Дневные Дозоры, Сумеречные Дозоры.
- Спасибо!
Умчалась, еле касаясь земли. Уф. Ну, все что смогла - подсунула Лукьяненко вместо учебника по оккультизму. А там, глядишь, и капитан Грей подоспеет. Когда у нее в глазах столько счастья - он не может не появиться, это точно.

17 февраля 2004-го

женщина под стать

2006-01-12T21:36:26Z

Он был не ревнив. Зачем красивому молодому мужчине быть ревнивым?

Он все о себе знал. Жгучий взгляд, чуточка иронии, фигура и походка - глаз не отвести, любая одежда ему шла, в разговоре на любую тему он блистал. Не было на свете женщины, которую он покорил бы на один вечер. Нет, такого не было. Его женщины не могли забыть его долго, звонили и писали, и он встречался с ними - он не был мотыльком-однодневкой, он давал им что мог. Но в откровенном разговоре он иногда признавался: да, я хочу найти женщину себе под стать. Я хочу, чтобы она была красива и умна, чтобы она была любовницей и другом, чтобы все в ней сошлось, чтобы я был с ней, а не один.

Краем уха услышав разговор, она добродушно фыркнула. Очередной пижон. Кем он себя воображает? Женщина ему под стать. Такие до пятидесяти лет в поиске.

Как они оказались вместе? Долго объяснять. Долго, а для кого-то больно. Кто-то плакал ночами в подушку, он не звонил. Кто-то подходил к ней и говорил: он мой, куда это ты нацелилась? Кто-то, ничего не зная, писал ему письма, пронзительные письма с другого края земли. Он провожал ее домой. Она удивлялась - это было не в его привычках. Она позванивала, они ходили в кино. Был ноябрь, было холодно. Потом был не менее холодный и одинокий декабрь. Он починил ей полки в шкафу. Принес в подарок и повесил большое зеркало. Починил розетки и укрепил выключатели. Ей стал нравиться запах его одеколона.

Пойти на встречу нового года к однокурсникам было не с кем. Она позвала его, впервые страшась отказа. Он вдруг сказал, что никуда не собирался и абсолютно свободен. Чудо! Она была счастлива.

Его запах на ее подушке. Его запах в ее волосах. Поставленная им набойка на ее каблуке. Его голос в телефонной трубке. Его ошалевший от счастья взгляд в дверях. Ключи от его дома - в ее руке. Бери, я для тебя сделал дубликаты.

Какой вкусный винегрет. Ты действительно хочешь погладить мою рубашку? Вообще-то я сам, но если ты сможешь сделать так, чтобы на рукавах не было стрелок... Нет, брюки я глажу сам. Если ты можешь сделать так, чтобы было хорошо отпарено и идеальные стрелки... Опять мы поспали всего час, малыш, если бы ты видела, какая ты сонная и счастливая... Наверное, надо отсыпаться дома хотя бы раз в неделю, но где мне взять силы не видеть тебя в этот день?

Всегда вместе, всегда вдвоем... они встречали рассвет на море, они прятались от комаров в палатке за городом, они жарили сосиски на костре в 20-градусный мороз. Однажды в их маленьком промтоварном магазинчике появились на витрине туфли. Черные изящные туфельки. Сколько он копил на них со своей скудной научной зарплаты, никто не знает. Он купил ей эти туфли без примерки, и они подошли, и она берегла их, ходила в театр и в гости, и всегда была ослепительнее всех, и никто не знал, что они на полтора размера меньше, чем надо бы, но, надевая их, она сама об этом забывала.

Ее записка висела там же, где всегда, подвешенная на завитке люстры. "Я люблю тебя, будь свободен и счастлив." Он примчался к ней, у нее были гости, и один из гостей ему очень не понравился, он умолял ее вернуться, он стоял на коленях, он спрашивал, что случилось, он не мог поверить в происходящее. У тебя другой? Наверное, да. Ты выйдешь за него? Если он попросит, то да. Ты предаешь меня? Если ты хочешь задать вопрос именно так, то да.

Он ушел в ночь, в темноту. Автобусы уже не ходили. Как он прошел 40 км. до своего дома, никто не знает. Наверное, подвез какой-нибудь сердобольный водитель. Пришедшему утром другу стало страшно. Он слушал музыку в огромных наушниках, на такой громкости, что содрогался весь дом (и, кажется, вся вселенная). Он слушал музыку с закрытыми глазами. Его голова равномерно билась о стену, Кажется, он хотел этой болью унять какую-то другую, еще более страшную боль.

Она искала и не могла найти его запах. Его запаха не было в ее волосах и в ее постели. Она пила холодный чай и плакала. Она сделала все, что могла - она дала ему свободу. Он хотел быть свободным. Он нервничал, находя в своем шкафу ее вещи, он просил их не смешивать, но как - у нее не было своей полки... Он не любил, когда она жаловалась на усталость, но после удачного приработка он покупал себе новый усилитель, а у нее так и не появилось стиральной машинки. Она неправильно чистила морковь и разговаривала с ним не тем тоном. Она была мещанкой - она хотела быть его женой, а ему это казалось ненужной обременительной подробностью. Она была эгоисткой - слишком много думала о себе и нисколько - о нем. Она была занудой и пессимисткой. Если он обещал прийти домой в час дня, а приходил на следующее утро - глаза у нее были красными и опухшими, и она пыталась задавать какие-то вопросы. Она не была похожа на его маму. Он так всегда и говорил ей: жаль, но ты - эгоистка, зануда и пессимистка, ты неправильно чистишь овощи и еще ты не похожа на мою маму.

Она плакала от того, что не похожа на его маму и от того, что не хотела быть похожей ни на чью маму. По ночам ей снился детский голосок, звеневший как колокольчик: "Мама!" Она дала ему единственное, что могла еще дать - свободу. И кто знает, была ли она права, и кто возьмется рассудить, что ему было нужнее - свобода или ее отсутствие. Наверное, эта женщина просто не была ему под стать.

5 февраля 2004-го